- Эге, - растерянно сказал Никулин.

Он хотел, кажется, что-то объяснить, даже протянул вперед, как-то по-дурацки, кружку, желая показать, что кружка у него одна-единственная, да и то -почти не тронутая.

- Ну! - не увидев его смятения, сказал усатый. Фамилия усатого, записанная Иваном Андреевичем в блокнотик, звучала так: Хочуван.

- Ну! Пивко! Самое то, Иван Андреевич, весной-то. Ух!

Хочуван начал было ругательство, но заметно сдержался, зажмурился, как кот, и Никулин, тяжело дыша, бессознательно поднес кружку ко рту и залпом выпил сразу половину. Доза успокоила. Он с интересом смотрел, как Хочуван, с хрустом двигая кадыком, огромными глотками выхлестал зараз две кружки, утерся волосатой лапой и куснул боковыми зубами сушку - по-волчьи.

- Живем, Иван Андреевич, а? Ну? А?

- Эге, - осторожно подтвердил Никулин и, вдруг почувствовав себя преподавателем, неожиданно спросил: - Вам зачем ойкуменский-то, Хочуван? Вы кто по профессии?

С того вмиг слетела доброжелательность.

- А че? Нельзя, что ли? Вам можно, а нам нельзя? - Он поставил оставшиеся кружки на траву и выпрямился, - Нельзя, да?

- Да можно, можно, даже нужно! - Старик испугался, - Всякое новое знание, - он поднял короткий палец, - повышает уровень человека, в какой бы отрасли производства он ни прикладывал свои силы. Вот. В какой бы отрасли!

-Ну!

- Мне просто интересно, надо же знать ученика, не так ли?

- Вот оно и то, - мудрено сказал Хочуван, вновь поднимая кружки и протягивая одну из них Никулину. Тот машинально принял кружку, - И сушечку!.. - Он взял и сушечку, мимоходом отметив, что в складках выпечка отдавала плесенью или просто какой-то химической дрянью - синевой, - Должны же мы говорить друг с другом! Я шофер. На бензовозке. Вожу с базы по району. ЗИЛ сто тридцать первый - знаете, Иван Андреевич, машину?