А старший Олег не захотел продолжать дело отца. Открылся у Олега голос. Сейчас он поёт в театре. Приезжал летом. В самом деле, знающие люди говорят— голос редкостный, ну а незнающий просто слушает, забывая утереть душевную слезу.

Так всё определилось на свои места в семье Гурьева, осталась одна дочка Лиза. Но та пока ещё яблонька-дичок: что на неё привьёшь, тем сортом и зацветёт. Однако характером в мать пошла, не очень-то в руки даётся.

Вспомнив о дочери, Василий Васильевич бросает папиросу и тихо идёт к окну её комнаты. На Лизином столике неярко горит настольная лампа под зелёным абажуром.

Гурьев озорновато подмигивает себе и, подкравшись к окну, негромко стучит. После этого, продолжая улыбаться, он приседает под окном и ждёт. Лиза подбегает к окну и негромко спрашивает:

— Это ты? Посмотри, отца там нигде не видно?

Улыбка сразу исчезает с лица Гурьева. Вот оно что? Значит, от отца тайно? Ну, Лизавета, не ожидал от тебя.

Он поднимается.

— Видал, — хриплым басом говорит он, прижимаясь к окну усами и носом. — А ну, открой.

За окном прозвучал короткий девичий смешок, словно инженерша лёгкими пальцами тронула крайние клавиши…

— Открой, Лизавета! — потребовал отец. Окно открылось. Тонкий силуэт девушки чётко обрисовался в полумраке.

— Кого это ты ожидаешь?

— Да, папка, не тебя же… — как-то совсем по-особенному засмеялась девушка.

Василий Васильевич прислушался к этим новым тревожным ноткам, которые ему послышались в голосе дочери, и тихо спросил:

— Мать где?

— Спит, конечно! — вздохнула Лиза. — У тебя, наверное, ещё вопросы найдутся?