Мимо величаво проплыла Мария Ивановна Платонова, торговая дама. Гурьев не любил её, как и всех своих квартирантов. Она занимала внизу одну комнату с правом пользоваться общей кухней. Но Мария Ивановна редко использовала это своё право. Кухонными делами она не занималась.

Её сын Игорь, когда был мал, бегал обедать к ней в кафе, а когда подрос, то стал питаться в столовой за углом. Разве это дело обедать в столовой: дорого, а самое главное — человек с малых лет приучается к ресторанной легковесной жизни. Какой же это семьянин будет, хозяин в доме, если не знает всей прелести домашних щей, налитых щедрой хозяйской рукой, без соблюдения нормы, от полноты душевной, или ни с чем не сравнимого домовитого запаха домашнего пирога, отдыхающего под полотенцем.

Человек должен каждой жилочкой чувствовать себя привязанным к дому, к семье. Тогда это человек, труженик.

Вдруг в окне погас свет. От этого сразу сделалось темнее, неуютнее, и Гурьев решил, что пора идти спать. Он аккуратно закрыл калитку и задвинул её засовом.

Проходя двором, он потуже привернул кран, откуда капала вода, и увидел корыто. Опять Лизавета бросила посреди двора. Подняв корыто, прислонил его к поленнице.

В спальне стояла таинственная и тоже беспокойная полутьма. С улицы сквозь щель в неплотно сходящейся ставне проникали тонкие дрожащие лучи, славно через всю комнату натянуты струны, как в рояле, и казалось, что это именно они своим дрожанием создают беспокоящую сердце музыку.

Жена спала. Она дышала негромко и глубоко, как дышат во сне здоровые, утомившиеся за день люди. Когда он, раздевшись, сел на постель и под ним скрипнули и зазвенели пружины, она громко вздохнула и подвинулась, давая место.