Он не лёг, ожидая, что вот она сейчас тоже проснётся и, как всегда, когда он был чем-нибудь встревожен, поговорит с ним, и от этого сразу станет легче. Но она не просыпалась, усиливая этим обиду и тревогу. Он почувствовал себя таким одиноким, что не выдержал и разбудил жену.

Она, как ему показалось, весёлым голосом спросила:

— Ох, да что же тебе не спится-то? Зевнув, она положила тяжёлую сонную руку на его колено.

— А я как за день набегаюсь, так месту рада. Он рассказал о своём разговоре с дочерью, думая, что этим растревожит её, но Серафима Семёновна улыбнулась в темноте:

— А чего же удивляться-то. Не девочка. Я так е шестнадцать лет в окошко из дома по ночам убегала. Или уж и забыл? А для Лизаветы двери не закрыты. На своих ногах стоит. Работница, Всё, что жена говорила, было правдой, против которой Василий Васильевич не мог ничего возразить, и это тоже показалось ему обидным. Он проговорил:

— Не в том беда, что гуляет, а в том, с кем гуляет. Человек каков.

— Сколько девку ни карауль, сколько ни стереги, ничего не поможет. Которую надо стеречь, сама того не стоит, чтобы её стерегли.

Вспомнив, как независимо и снисходительно Лиза сегодня разговаривала, он сказал:

— Испотачили мы её.

— Да нет. Вроде бы не очень и потачили, — возразила жена, а помолчав немного, вдруг поднялась легко, так, что чуть только скрипнули пружины. Она положила голову на плечо мужа, как делала когда-то очень давно, пожалуй, в те годы, когда она тайком от отца убегала к нему на свиданку, и он сквозь рубашку почувствовал спокойное тепло её большого и, несмотря на годы, ловкого тела.

И привычное, милое движение, и всегда волнующая теплота, — всё это родное, своё, бесконечно покорное и покоряющее, доверчивое и требующее к себе полного доверия, сразу успокоило его. Гурьеву показалось, что жена вот так запросто своей полной белой рукой отмела от него всё то обидное и беспокоящее, что накопилось за последние дни.