— Фантазия, — он громко и торжествующе рассмеялся. — Кто это говорит? Ну, ясно — Бакшин. А ты ему скажи от себя и от меня, что если фантазия стоит на крепком фундаменте, то эта уже не фантазия, а новый дом. Ты ему напомни: коммунизм тоже когда-то называли фантазией. Давай, Семён Иванович, разворачивайся — вовсю. Мы тебя поддержим!..

Закончив разговор, Юртаев распахнул дверь, словно открыл шлюз, откуда снова хлынул поток звуков.

— Хорошо! — вздохнула Лиза.

Но не успел Игорь присесть на краешек скамейки, как она спросила:

— Решил?

Голос её прозвучал требовательно и непримиримо. Игорь посмотрел на лунные пятна, осыпавшие её волосы, лицо, платье, и так же вызывающе ответил:

— Решил.

— А она что?

— Я ещё не сказал.

— Трус. Вот уж не думала. Когда ты сегодня о будущем говорил, о коммунизме, я думала, вот ты какой сильный, волевой. А ты…

Она откинулась назад, лунные пятна пробежали по её лицу, и теперь Игорю был виден только один её глаз, пышущий гневом и презрением. На другом лежит чёрная, круглая тень какого-то листка.

Глядя прямо на этот горящий глаз, Игорь сказал:

— Что ты понимаешь!

— Я все понимаю. Всё. Тебя только не могу понять. Взрослый человек и вообще, как будто умный, а боится матери как мальчишка.

— Она говорит, что не переживёт.

— Ещё как переживёт-то.

— Легко тебе рассуждать. Ты не являешься единственным утешением. А я ещё кроме того тяжёлый крест…

— Ты не смейся, — прервала его Лиза, — давай говорить серьёзно.

Внезапно умолкла музыка во флигеле. Инженер о чём-то говорил с женой так, что слышались только голоса, но слов разобрать было невозможно. В комнате у них, тоже неразборчиво, пробили часы, послышался счастливый женский смех, после чего со стуком закрылась балконная дверь и сухо щёлкнул шпингалет.