Я нашла мышеловку.

Он стал невидимкой. У него не осталось ничего, кроме голоса. Он долетел до конца сада, и голос увяз в клубке радиоантенн и истек кровью, словно был осязаем. Люди в шезлонгах слушали, как репродукторы твердили:

Что нашла ты под деревом?

Я нашла восковую фигурку.

Да нет, под другим деревом?

Он мало что мог припомнить, кроме обрывков фраз, поворота плеча, внезапного взлета или падения слога. Но постепенно весь смысл целиком втискивался в его мозг. Он мог истолковать любой символ из своих снов и брался за карандаш, чтобы все они встали ровно и четко на бумаге. Но слова не приходили. Вот будто послышалось царапанье бархатных лапок под половицей. Но когда он насторожился и замер, оттуда не донеслось ни звука.

Она открыла глаза.

Что ты делаешь? – спросила она.

Он положил лист бумаги и поцеловал ее, потом они оделись.

Что тебе снилось ночью? – спросил он, когда они поели.

Ничего. Я просто спала. А тебе что снилось?

Ничего, ответил он.

Сотворение свершалось с истошным визгом в клубах пара над чайником, в лучах света, строившего гримасы на посуде и на полу, который она подметала, как Девочки подметают пол в кукольном домике. В ней удавалось разглядеть только прилив и отлив созидания, только безбрежное течение жизни в беспечном движении мышц от лопатки до локтя. Он не мог объяснить, объятый ужасом, когда истолковывал символы, зачем море устремляет край каждой волны к благодатным и неизменным звездам, а уныло плывущей луне мерещится и не дает покоя конец пути.

В тот вечер она придавала форму его образам. Она излучала свет, и лампа тускнела рядом с ней, хранившей живой огонь, и все поры ее руки источали сияние. И теперь в саду они вспоминали, как впервые бродили по этим тропинкам.

Ты был одинок без меня.

Как легко тебя испугать.

Она ничуть не утратила красоты, спрятав свою наготу. Он засыпал рядом с ней, но, лишь познав ее внешний облик, он испытал облегчение. И вот, сорвав с нее одежды, он уложил ее в травяную постель.