Они пользовались устным словом примерно так же, как проводник поезда пользуется флажками или фонарем. Но, бывало, они говорили: Здесь мы задержимся. И когда сын подавал сигнал к отправлению, они печально думали, не удел ли это самых одаренных - с позором проваливаться на письменной работе и выставлять себя на посмешище на устном экзамене. Они не получали удовлетворения от молчаливого созерцания неменяющегося пейзажа. По крайней мере, он здоров, говорил господин Сапоскат. Вот уж нет, отвечала жена. Но никакой определенной болезни, говорил господин Сапоскат. Хорошенькое было бы дело, в его-то возрасте, отвечала жена. Они не знали, почему выбрали ему свободную профессию. Впрочем, это само собой разумелось. И потому было просто невероятным, чтобы он оказался к ней непригоден. В мечтах они видели его доктором. Он будет лечить нас, когда мы состаримся, говорила госпожа Сапоскат. А ее муж отвечал: Я бы предпочел, чтобы он стал хирургом, - словно после определенного возраста людей не оперируют.

Какая скука. И это я называю игрой. Интересно, не говорю ли я снова о самом себе? Хватит ли у меня сил не говорить ни о чем другом? Я чувствую, как сгущаются сумерки, такие мне знакомые, что одиночество, по которому я узнаю себя, вот-вот наступит, и слышу зов неведения, которое могло бы быть благородным, если бы не являлось самой обычной трусостью. Я не помню уже, о чем говорил. Так не играют. Скоро я забуду, откуда происходит Сапо, и на что он надеется - тоже забуду. Возможно, лучше оставить эту историю и перейти сразу ко второй или даже к третьей, к той, что о камне. Не надо, получится то же самое. Я должен быть начеку, размышляя над тем, что я сказал перед тем, как идти дальше, и делать паузу - в преддверии катастрофы, - чтобы взглянуть на себя истинного. Это именно то, чего я так хотел избежать. Но, по всей видимости, другого решения не существует. После такого позора мне будет легче примириться с миром, не оскверненным моим присутствием. Интересный метод размышления. Мои глаза, я открою глаза, бросят взгляд на кучку моих вещей, отдадут телу приказ, старый приказ, который, я знаю, оно не сможет исполнить, обратятся к моему духу, давно погибшему, испортят мне всю агонию, которую лучше просто пережить, уже вдали от этого мира, который раздвинет, наконец, свои губы и отпустит меня.