Лишь вчера вы- пущенный врачами на волю, он пристроился тут вместе с другими. кому не досталось места в зале, прямо на половицах сцены близ добротно срабо- танной трибунки, которая-дитя революции-не блистала лаком, была прома- левана немудрящей морилкой. В том же углу расположились и стеногра- фистки, порой недовольно шикавшие на теснившихся и к их столику без- местных сидельцев. Доставалось и Каурову, иногда ворочавшемуся или по живости натуры общавшемуся шепотком с соседями. Уловив идущее от сто- лика «тс-с-с», он всякий раз картинно зажимал кулаком рот, потом про- сил извинения улыбкой, что выказывала чуть обозначившиеся ямочки на осунувшихся в дни болезни щеках, где, правда, уже пробивался свежий румянец, характерный для Каурова, словно добавлявший мазок наивности серьезным его чертам.

Ему здесь не привелось сбросить с плеч шинель-опоздав, он пренебрег раздевалкой, прошел напрямик, благо тут, в Московском комитете, как, впрочем, в те годы и повсюду, не было на сей счет строгостей. Примос- тившись на дощатом настиле, он снял изрядно мятую военную фуражку, об- нажив небольшую лысинку, образовавшую на самой макушке розовый пра- вильный кружок среди льняных тонких волос. Белесый короткий зачес странно сочетался с густо-черными, точно нанесенными углем, бровями. Так перемешались, перепутались в нем черты отца, русского полковника, и грузинки матери.

Время от времени Кауров наскоро фиксировал в записной книжке некото- рые, на его взгляд, чем-либо знаменательные, сказанные с трибуны сло- ва. Сегодняшняя его карандашная скоропись, подчас едва разборчивая, где зачастую окончания слов отсутствовали, не залежится, пойдет в де- ло, будет прочтена вслух сотоварищам-политотдельцам; понадобится, на- верное, и для его докладов на партсобраниях в частях армии, с которой он делил и невзгоды отступления и победный путь на берега Черного мо- ря,-завтра-послезавтра он снова укатит туда.