А на следующее утро, неуёмная, она в одном халатике проскользнула ко мне без стука, и не успел я как следует очнуться после нежданного пробуждения, как она уже оседлала меня, взнуздав, как опытная всадница послушную лошадь…
Доскакав до финиша, но ещё не покинув, так сказать, седла, она с нескрываемым ехидством спросила:
— Ты еще сегодня не брился?
— Не успел… — как бы виновато я постарался развести руками, но у меня ничего не получилось.
— Ага… Значит, себя в зеркале ты не видел? Откуда, интересно знать, у тебя губы чёрные, а? Вроде бы, чалдон, черника-то ещё не поспела?!
II
Незамысловатое хозяйство Анастасии вела её мать, сорокасемилетняя женщина без малейшей седины в чёрных волосах, с трудными, но запоминающимися именем-отчеством: Аграфёна Афанасьевна. Я точно знал её возраст потому, что мне в ту пору сравнялось двадцать три, Насте — двадцать девять, а матушка как-то упомянула, что родила её в самый сок — в восемнадцать…
Порою, — при крепких родственных связях в здоровой семье — говорят, сравнивая, что мать и дочь похожи, как родные сестры. Здесь наблюдался именно такой случай: различать по фигуре, по стати, по походке, особенно сзади, их было почти невозможно. Разве что по причёскам, — Настя носила короткие волосы с подстриженным затылком, а Аграфёна Афанасьевна свою богатую гриву заплетала в толстую, чуть ли не в руку, косу и высокой короной укладывала её на голове. И ещё — глаза! Замечали ли вы, что светлые глаза — голубые или серые — на женском лице кажутся больше? А у матери и дочери Ермаковых они были черными, не тёмно-карими, нет, — именно, как спелые ягодины чёрной смородины. Или — нет! Бывает такой редкий сорт чёрного янтаря — гагат, он одновременно и отражает свет, и поглощает его, отчего внутри него то и дело вспыхивают искры!