В восприятии современников роман распадался на две части: нигилистический Петербург и провинцию, конкретно выписанный быт которой затмевал собой мрачные петербургские сцены. Многие, видимо, советовали автору вообще свернуть события, по авторскому замыслу, происходящие в Петербурге. Во всяком случае, Лесков пишет П. К. Щебальскому: "Я вас послушаю и не буду выходить из провинции, насколько можно..." {Там же. - С. 295.}. Осуществляя этот план, Лесков все свои симпатии переносит на части романа, действие которых происходит в провинции. Об одной из них, отсылая ее в редакцию, он пишет любовно: "Я посылаю кусок романа "На ножах". Кусок живой и горячий, как парная кровь..." {Там же. - С. 305.}.

Даже сдержанный по отношению к роману "На ножах" Б. М. Другов был вынужден отметить "некоторые удачные бытовые сцены (история крепостного раба Сида, рассказ Водопьянова, главы о крестьянах)" {Другов Б. М. Н. С. Лесков. - С. 47.}. Ф. М. Достоевский, восхищаясь Евангелом и размышляя о творческом опыте Лескова в этом роде, подметил: "А какой мастер он рисовать наших попиков!" {Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. - М., 1986. - Т. 29. - С. 172.}

Однако и петербургские страницы романа не были одинаково бездарны. На них был создан маленький лесковский шедевр - Ванскок, характер, отмеченный необыкновенной правдивостью. Достоевский, в целом резко критически оценивая "На ножах", именно за искажение образов нигилистов, был вынужден признать: "Какова Ванскок! Ничего и никогда у Гоголя не было типичнее и вернее. Ведь я эту Ванскок видел, слышал сам, ведь я точно осязал ее. Удивительнейшее лицо! Если вымрет нигилизм начала шестидесятых годов - то эта фигура останется на вековечную память. Это гениально!" {Там же. - С. 172.}

Десятилетия спустя, уже в двадцатые годы нашего столетия, когда Россия пережила разрушительную революционную бурю и тысячи Ванскок погибли сначала на царской каторге, а затем в неразберихе гражданской войны, Горький вновь вспомнил героиню Лескова - "Анну Скокову, девицу-революционерку, смешную внешне" {Горький А.