-Очень глупое занятие,- сказал он и этим исповедь свою завершил.

Высоко ценя мои тогдашние (надо признаться, скромные) достижения в по-эзии он все-таки в некоторых моих способностях сомневался. Я, как большинст-во начинающих стихотворцев, относился с некоторым презрением и даже с вы-сокомерием к поэтам-песенникам, считая что их работа к настоящей поэзии от-ношения не имеет.

-Ты так говоришь,-сказал Лейбсон,-потому что так принято говорить. А на самом деле написать песню, такую, чтобы ее вообще пели люди, не так-то просто. Любой поэт, который ругает песенников, был бы счастлив написать хотя бы одну песню, чтобы ее запели. Но не каждый это уме-ет. И ты вряд ли сможешь.

-Смогу,-сказал я.

Но доказать, что смогу, никакой возможности не было. Для доказательства надо было не только написать текст, но найти еще подходящего композитора. Компо-зиторов знакомых у меня не было, и наш спор несколько лет оставался нерешен-ным.

1960 год я встретил в своей новой комнате в большой коммунальной кварти-ре так называемой коридорной системы. То есть главной ее особенностью был именно коридор, по обеим сторонам которого располагались 25 комнат, с про-живавшими в них двадцатью пятью семьями.

На всех жильцов - одна кухня (четыре плиты) и одна уборная (три "толчка"). Ванной конечно не было, был умывальник на кухне, с несколькими кранами и длинным цинковым корытом под ними. На стене у входа на кухню висел теле-фон, из-за которого между соседями велись бесконечные споры по поводу платы за него, кстати сказать, не очень большой. Поскольку никакого закона по этому поводу не было, жильцы пытались установить собственные правила. Одни пред-лагали платить посемейно. Но семьи были побольше и поменьше, и возникал спор, как же так, вас четверо, а я одна, почему же я должна платить столько, сколько вы четверо? Хорошо, говорили другие, тогда будем брать плату по коли-честву членов семьи.