— Он — городской ординатор и не ведет занятий со студентами, — напомнил Исаак Матвеевич.

— В вашем коллективе вообще замечается чуждый душок. Когда все поднимают руку «за», иные ваши сотрудники заняты тем, что подкрашивают губы.

— И об этом успели доложить Петракову, — подумал Валентин. — Надо обязательно сказать Нике. Пусть будет осторожней.

— Так как же мы решим? Ваше мнение, Галина Адамовна?

— Пусть Валентин Борисович сам выскажется и даст оценку своему поведению.

— Если он все понял и обещает, что не повторит подобных ошибок…, - начал, было, Арсений Григорьевич.

— Чехи вправе сами решать, как им жить. Поэтому я был против военной акции. И своего мнения я не изменил.

— Вы слышали, что он сказал? — взорвался Петраков. — Мы хотели ему помочь, а он… выступать против решений партии и правительства — это предательство. Мы знаем: в 37-м году, случалось, ошибочно объявляли врагами народа невинных людей. Но этот фрукт — подлинный враг народа. Ему не место в нашем коллективе.

Присутствующие зашевелились, послышался невнятный шепот, не поймешь, то ли осудительный, то ли осторожно-сочувственный.

— Сейчас будут голосовать за мое увольнение, — успел подумать Валентин.

…Дверь из коридора внезапно распахнулась. Волчаренко в сбившейся на плечи косынке быстро подошла к Галине Адамовне и наклонилась над ее ухом. Спустя мгновение все присутствовавшие, забыв про бунтовщика и «врага народа», повскакивали с мест, зашумели. И со всех сторон слышались одни и те же слова: — Валентин Никитич-то! Валентин Никитич!

Мужской разговор

— Думаешь, я позвал тебя посоветоваться насчет моих служебных неприятностей? — говорил Валентин заехавшему к нему Николаю. — Нет, Коля. Вот приму чуток для храбрости, тогда и скажу зачем. Да ты не волнуйся, я помню, что ты язвенник, тебя я неволить не стану.