Справа дверь его кабинета. В апреле 53-го, спустя всего неделю после освобождения и полной реабилитации, он — снова директор своей клиники — захотел посетить и посмотреть свои прежние апартаменты. Он знал профессора, поставленного директорствовать на его место. В сущности, если разобраться, тот был почти не причем. Или совсем не причем. Ну, назначили на пустовавшее после моего ареста место. Кто же знал, что меня ни только не шлепнут, а с извинениями освободят и оправдают?! Но тогда меня душила ревнивая злоба на нахального выскочку. Ему повезло, что он не вздумал дожидаться меня в клинике. Ворвавшись в свой кабинет, я увидел: все уже привели в прежний вид. Только букет цветов на моем столе и — никаких следов самозванца. И вдруг за диваном я увидел забытый портфель. Его портфель. Кажется, я даже топтал его ногами. А потом — выбросил. Вышвырнул за дверь, как что-то мерзкое и непотребное. Видевшие это ассистенты и ординаторы остолбенели. Должно быть, и сегодня рассказывают новым сотрудникам эту историю.

Валентин Никитич вошел к себе и сел в кресло. Постучав, к нему заглянула Галина Адамовна. — Мне надо отдохнуть после дороги, — сказал ей старый академик. — На собрание я не пойду, пусть меня пока не беспокоят.

Выйдя от Валентин Никитича, Галина Адамовна сказала поджидавшей ее за дверью Волчаренко (косы которой были уже спрятаны под косынку): — Ты, Рая, пригляди за шефом. Мне не понравился его вид. Бледный, и одышка сильнее стала. Только незаметно, он сердится, когда замечает нашу опеку.

…Оставшись, наконец, один, профессор снял туфли, прилег на диван и накрылся пледом. В полудреме перед ним поплыли, закружились пестрыми лоскутами страницы прожитой жизни. Вот он, начинающий врач, торопится в клинику на Девичьем поле. Еще не началась германская война, еще не грянула революция. Он еще не женат, полон сил, надежд и здоровья.

Война. Революция. Но врачу надо лечить больных, а не заниматься политикой. Врач может не лезть в эту грязь, поскольку он помогает всем, и правителям, и каждому. Со временем все образуется. Так думал он до поры.