- Ты нынче чем займешься? - спрашивает поутру мой хозяин.

- Пойду попроведаю...

- Ну давай...

Отзавтракали. И пошел я по хутору бродить. Он нынче просторный, хотя и не больно людный. Но как в далекие годы протянулся и раскрылатился от донского берега, от лесистого займища до заливного луга и Лысого бугра, так и теперь доживает свой век в былых размерах, как и прежде делясь на куты: Забарак, Никишкин кут и Варшава. Последнее название почти позабыто.

Умирают, уходят с хутора люди, ветшают и рушатся дома, базы, разрежая былую тесноту дворов.

Соседства давно уже нет, когда через плетеный забор окликнешь живую душу. Нынче дома и поместья стоят вольно, будто чураясь друг друга; меж ними пустоши, руины, заросли дурной травы или задичавшего сада.

Словно плавучие острова, все дальше расходятся живые дома, подворья, особенно в непогоду, во тьме, скупо светя желтыми окошками.

Но нынче - пора летняя и погожая. Еще издали, чуть ли не от своего двора, вижу, что у бабы Кати, на летней кухне, на крыше ее - человек.

Ближе подхожу, а это, оказывается, - сама хозяйка печную трубу глиной обмазывает. Дело летнее, но впереди - зима.

- Ты как туда залезла? - спрашиваю удивленно.

- По лестнице... - поняв мое удивление и обидевшись, коротко отвечает баба Катя. - Чего ж я, вовсе некудовая? Трухля?

- Кудовая... - усмехаюсь я. - Как коза по лестнице скачешь, в восемьдесят лет.

- Восемьдесят и еще два годочка, - спускаясь на землю, к гостю, уточняет старая женщина.

Сухощавая, росточку малого, возрастом гнутая, баба Катя имеет характер бойкий, любит поговорить. Газетка - ее старинное хуторское прозвище. Живет она одиноко. Сын Василий с давних пор - в городе, дочка - в станице. Живет одна, но дом и двор как и в прежние годы.

- Огород ныне огорчает, - жалуется она, когда идем мы осматривать ее владенье.