Огород старой женщины раскинулся так просторно, пышно и зелено, что оторопь берет. У хозяйки воробьиная стать: косточки, кожа, иссохшие плети рук... В чем душа держится. Но огород - не окинешь взглядом. Зеленой стеной картошка, огурцы, помидоры, плетучие тыквы... И ведь не трактор пахал... А все - лопата, мотыга и эти старушечьи, словно птичьи, иссохшие руки.

- Ну и огород у тебя... - в который раз удивляюсь. - Надо бы уже поменьше. Все же - возраст...

- Года, года... - соглашается баба Катя. - Из могуты выбилась. Здоровья нет.

- Ну и сажай поменьше, куда тебе?

- Я тоже гутарю... - соглашается она. - Который год сынка прошу: отрежь, Христа ради, огород наполовину, перенеси городьбу так-то вот: от кухни вкопай соху и перестановь городьбу. Тогда будет мне по силам: десяток рядков картошки да грядочки, для себя. И будет расхорошо. А ныне такая страсть...

- Все верно, - подтверждаю я. - Тебе много ли надо?

- Который год прошу: перестановь, сынок, городьбу. А ему все некогда.

- Господь с ней, с городьбой, - говорю я. - Брось и не сажай.

Из-под белого платочка снизу вверх глядят на меня удивленные глаза:

- В своей городьбе... кинуть? Не сажать? Бурьяном зарастет... Люди будут глядеть. Вот и сынок мой упыристый тоже: кидай да кидай... Так не положено, говорит она строго. - Городьба стоит, значит, моя земля, мой ответ. Я ведь какой год криком кричу: перестановь городьбу, чуток буду сажать, для себя. А ему - некогда. Я бы по силам сажала, для себя.

- Правильно, - одобряю я. - Дети себе посадят ли, купят.

- Вот-вот, и сынок галдит: нам не надо, не надо, мы купим, - вздыхает. Купим-залупим... В городе за все - копеечка. Мамкина картошка - не лишняя. А помидоров, огурцов сколь увозят... Машина трещит, кузова не хватает. Тыквы у меня всегда расхорошие...

Тыквы и в самом деле у бабы Кати огромные, в колесо, розовые, сахарные на вкус.