Надеюсь, ты к их числу не относишься, - с грубоватой развязностью ответил оберфюрер и продолжал: - Кстати, тебе не приходилось иметь дело с еврейками? А я имел. И скажу тебе откровенно - среди них попадаются экземпляры, что не уступят француженкам. Нет, не уступят. Ты евреек не опасайся. Польки опасны. Учти, между прочим, те, что сегодня тебе доставили, - террористки. С этими будь осторожен. А евреек я даже использую как своих агентов. Одну заслал в банду к Яну Русскому, и, представь себе - проникла и назад вернулась. Я хотел ее повесить, но пощадил: талант. Она все может. Она мне еще послужит. Артистка. Легко перевоплощается. Может быть кем угодно - ангелом или дьяволом. - Он лихо наполнил фужеры. - Давай выпьем за фрейлейн Герту. Она очаровательна. Где такое сокровище раздобыл?

Хассель не ответил. Он молча и как бы машинально поднес к губам фужер с вином, отпил несколько маленьких глотков, задумчиво глядя мимо Шлегеля на пару лебедей, беззаботно и неторопливо проплывающих невдалеке от беседки. Он любовался не лебедями, а их отражением в зеркальной воде и с досадой пожалел о том, что посвятил этого жирного олуха в цели своих экспериментов. Хотя ничего особенного, никакой такой тайны он не раскрыл. Просто Шлегель становился ему неприятен своей грубой бесцеремонностью и тупым цинизмом. Хассель опасался, что оберфюрер сейчас продолжит разговор о Герте, и это окончательно выведет доктора из равновесия. Чтоб увести разговор в сторону, Хассель, не сводя прикованного взгляда с лебедей, тихо произнес:

- Изящная птица.

Но Шлегель готов был поддержать любой разговор.

- А тебе не приходилось, доктор, есть жареных лебедей?

Вопрос удивил Хасселя. Он только пожал плечами, но ответом не удостоил.

- А я ел. Во Франции. Ресторан был на берегу пруда в роскошном парке, - продолжал Шлегель приятное воспоминание.