обувка... И чем старше, тем больше надо. А женить ли, замуж выдавать

вовсе пожар. Последнее улетает. Но теперь, слава богу, все позади. А себе

ничего не надо. Лишь покоя просит душа.

Такие вот мысли бродили в голове Николая Скуридина. Пришли они в

больнице. А теперь все более забирали.

Три дня потихонечку прожил, из двора не выходя. И был рад этому. Не

торопясь на базу управлялся. За месяц скопилось дел. Но никто не гнал.

Можно было и посидеть на мартовской весенней воле, где за день - сто

перемен. То припечет солнце по-летнему, то вдруг - ветер, туча, метель,

сумятица снежных хлопьев, соседские дома тонут в сумерках. В дом уйдешь,

там - тепло. А на воле тем временем снова - солнце. И тугой, ровный ветер

несет и несет с полей дух парящей земли и первой зелени, особенно сладкий

после больничной неволи.

Так прошел день, другой, третий. Чапурин, хуторской бригадир, объявился и пропал. Жене Николаевы планы пришлись по нраву: при муже-домоседе

она могла спокойно болеть и болеть, не отвлекаясь к делам домашним.

В конце недели, в полуденную пору, подъехал к скуридинскому дому

новый гость - главный зоотехник колхоза, молодой еще мужик, белобрысый,

улыбчивый. Он в хату зашел, поздоровался, спросил у Николая:

- Ружье где?

- Какое ружье? - не понял Николай.

- С каким ты жену сторожишь. В конторе так и сказали: Николай Ленку

с ружьем от миланов охраняет.

Николай усмехнулся. А в спаленке-боковушке заскрипела кровать, и

неожиданно резво выбралась к мужикам сама Ленка, успев на голову

цветастый платок накинуть.

- Бесстыжие... Наплетут... Языки бы у них поотсохли... - принялась

корить она хуторских брехунов.

Но эта небыль пришлась ей по душе, взбодряя вялую стареющую кровь.

- А чего... - не унимался зоотехник, прощупывая ее взглядом и ободряя. Ничего еще.

Круглое лицо Ленки оживело. Взбодрил ее голос и вид молодого мужика,