— Это очень хорошо! А с этой «большой политикой», я полагаю, вскоре все станет ясно. Жизнь и время все решат…

Из слов командующего армией нельзя было догадаться, что ему известны некоторые аспекты этой «большой политики» польского эмигрантского правительства в Лондоне и его представительства в Польше. Однако он решил не вступать в дискуссию по этому вопросу. Генерал явно симпатизировал Жеготе: вероятно, ему нравились его скромность, военная выправка, желание сражаться с гитлеровцами. Перед встречей он успел вкратце познакомиться с биографией этого офицера и знал, что во время польско-германской войны капитан Штумберк-Рыхтер командовал дивизионом легкой артиллерии, попал в плен, потом бежал, включился в партизанское движение на Люблинщине, а в последнее время — на волынской земле.

— Я доволен вашим заявлением о готовности к совместным действиям в этой трудной местности… Мы установили связь с другими партизанскими группировками. Общими усилиями мы быстрее добьемся победы над врагом. А что касается боевых задач… — здесь генерал на миг задумался, — я согласен, чтобы ваша дивизия действовала в этом районе в соответствии с нашими планами и директивами. Тех, кто бьет фашистов, мы считаем товарищами по оружию. Нас ждут упорные бои; нелегка дорога до Польши, и ведет она через ковельский выступ. Мы его возьмем, а поляки нам помогут, — улыбнулся генерал. — Иван Петрович, — обратился он к генералу Громову, — укажите направление удара польской партизанской дивизии по немецким коммуникациям. Это только для начала, — добавил он, прощаясь. — Ну, я жду, капитан, встречных предложений от вашего штаба…

Уже наступали сумерки, когда три подводы двинулись к месту расположения штаба партизанской дивизии.