Внимание проявлялось буквально с первой минуты. Едва Усенко зарулил истребитель в указанное место, как к нему подошел и представился старший лейтенант, оказавшийся начальником аэродромной комендатуры и гарнизона. Потом к самолету подъехала полуторка. Девушка-шофер любезно пригласила летчиков садиться в автомашину, помогла погрузить чемоданы и парашюты, отвезла в гостиницу. Там, когда вещи снесли в комнату, предложили вымыться в бане, потом проводили в столовую. За это время начальник комендатуры по телефону доложил в Архангельск об их посадке и сделал заявку на перелет. Летчику не пришлось «висеть» на телефоне.

Вообще здесь все было не так, как на предыдущих аэродромах. Необычен был сам аэродром. Он располагался в непосредственной близости от железной дороги и имел не грунтовую или асфальтовую, кирпичную или бетонную взлетно-посадочную полосу, какие встречались в практике летчика, а… деревянную. Полоса эта, выстеленная толстыми стругаными досками, тянулась почти на тысячу метров и была настолько ровная, что напоминала крышку огромного стола.

Собственно, весь аэродром состоял из этой ВПП и отходивших от нее рулежных дорожек, которые с двух сторон упирались в замаскированную стоянку. В лесу было выстроено несколько длинных бараков, где размещались аэродромные службы, казарма, склады, столовая. Летчиков тронул заботливый прием и внимание. Поблагодарив за радушие, они отправились отдохнуть до утра.

Понятие «утро» здесь тоже было необычным. Часы показывали полночь, но на улице светло как днем. Местные товарищи сказали, что, не будь низкой облачности, сейчас светило бы солнце. Солнце ночью?! Чудеса!

О белых ночах Константин немало слышал, читал у Пушкина, у Бориса Горбатова, но все даже самые красочные описания не шли ни в какое сравнение с тем, что он увидел. Было так светло, что читался без всякого напряжения даже мелкий шрифт. Какая же это ночь?

Летчик поймал себя на мысли, что здесь, на Севере, он ко всему присматривается, прислушивается совсем как в мирные дни, будто нет других забот, нет войны с ее горестями и лишениями, и в душе ругнул себя: нашел время для… сантиментов! Но Константин был к себе излишне строг.