Конечно, страна напрягалась из последних сил в единоборстве с врагами, и потому мысли и дела всех советских людей были подчинены только интересам фронта — там решалась судьба каждого и Родины в целом. Но человек остается человеком даже в невероятно трудных условиях фронта, боя: он мыслит, трудится, горюет или радуется — воспринимает окружающий мир во всем многообразии его явлений таким, каков он есть. Летчик не задумывался, но в глубинах его сознания теплился, жил неиссякаемый, окутанный романтикой интерес к этому загадочному северному краю, зародившийся и укрепившийся еще с детских неугомонных лет, когда они, пионеры, вместе со взрослыми переживали героическую эпопею спасения челюскинцев, бегали к географическим картам, чтобы переставить флажки, затаив дыхание ловили скупые сообщения с папанинской льдины, сами упорно готовились к покорению суровой Арктики, самозабвенно распевая: «Бури, ветры, ураганы, нам не страшен океан! Молодые капитаны поведут наш караван». Теперь, внезапно оказавшись на пороге той самой легендарной Арктики, он не мог не приглядываться к таинственному краю, не прислушиваться, не улавливать его специфику и особенности.

Еще его удивила тишина. Пожалуй, нечто подобное Костя уже испытывал при прыжках с парашютом. Под куполом парашюта тоже была поразившая его тишина. Но там она была относительной — это он понял потом: после оглушающего рокота мотора органы чувств не могли сразу перейти к восприятию менее интенсивных по громкости звуков, и потому у человека на какое-то время наступала как бы глухота; но через несколько минут ухо начинало улавливать все и мир представал в обычной полноте своих звучаний.

Здесь, казалось, происходило обратное явление: звуки были, он их слышал, но они тонули, глохли, как в вате, и потому тишина становилась постоянным фактором. Как-то глуше звучали голоса людей, гудки паровозов, даже рокот авиационных моторов. То было царство тишины!