Но когда отец стал посвящать Алика в прочие особенности античной жизни, желая сделать его преемником, вольнолюбивая натура Романа, более приспособленная к реалиям сегодняшнего дня, бешено взбунтовалась.

Он ушел на улицу. Обаятельный, быстро сходящийся с людьми, Роман стал известнейшей личностью в пределах Садового кольца. Он был вездесущ. Он ладил с приблатненными из «Эрмитажа», дружил с футболистами из московского «Динамо», поражал начитанностью и истинно московским выговором простодушных актеров. Он стал завсегдатаем танцевального зала при ресторане «Спорт» на Ленинградском шоссе, постоянным посетителем ипподрома, поигрывал в бильярд, его обожал весь — поголовно — женский джаз из «Астории». Казалось, его знали все. От шорника до Шверника, как он любил говорить.

На третьем курсе юрфака он малость приутих. Сдал, наконец, хвосты, обаял преподавателей и без труда закончил курс наук. К удивлению разномастных знакомцев, он пошел работать в МУР, под начало к Александру Смирнову, с которым сдружился на государственных экзаменах. С течением времени его самодовольная уверенность, что он досконально знает Москву, рассеялась как дым. Москва была слоеным пирогом, и слои эти невозможно было пересчитать. Люди, общаясь в собственном горизонтальном слое, наивно полагали, что они осведомлены о московской жизни в достаточной степени. Проникший до МУРа в десяток слоев, Казарян нацелился теперь идти вглубь, по вертикали. Он любил Москву, он хотел ее знать.

…Васин до посадки жил в Тишинском переулке, недалеко от Белорусского вокзала. Переулок по некрутой горке сбегал к рынку. Васин жил в одном из домов, построенных в конце двадцатых годов в стиле нищенского конструктивизма. Захламленный двор, занюханный подъезд, зашарканная лестница. На третьем этаже Роман обнаружил квартиру номер двадцать три. Следуя указаниям, изложенным на грязной картонке, дважды позвонил. Дверь открыл маленький корявый мужичонка в ватнике и ушанке. Оценив экипировку хозяина, Казарян вежливо осведомился: