— Ты можешь отдыхать, Сережа. Только скажи, на чем остановились.

— Да все на том же, Александр Иванович.

— Дурак ты, Ященков, — с сожалением констатировал Смирнов.

— Не дурее некоторых, — Витенька ощетинился, глянул на Александра гордым глазом. — Мне перо в бок получать ни к чему.

— Эге! — обрадовался Александр. — Уже кое-какие сдвиги.

— Вокруг да около пока, — пояснил Ларионов. Он скромно сел у стены. Смирнов выбрался из-за стола, взял за грудки Ященкова, рывком поднял.

— Бить будете? — весело осведомился Витенька.

Смирнов долго молча смотрел в мутные, в похмельных жилках, Витенькины глаза.

— Вместе со мной моли Бога, мразь, чтобы фронтовик тот выжил! Он четыре года, от звонка до звонка, под пулями, он тебе, подонок, жизнь вручил, а ты его — в ножи!

— Это не я, это не я! — Ященков скуксился лицом, заплакал, Александр кинул его на стул, вернулся к столу.

— Жена потерпевшего в больнице дежурит, — дал справку Ларионов. — Неудобно, конечно, но побеспокоим, проведем опознание. Она узнает тебя, Ященков. Довольно точно описала в предварительных показаниях.

— Где Сеня Пограничник отлеживается, Ященков? — тихо спросил Александр.

Витенька пошмыгал носом, убрал слезы с соплями, повернул голову к стене, сказал ему полушепотом:

— На Оленьих прудах.

— У Косого? — уточнил Ларионов. Витенька пожал плечами — не отрицал и не подтверждал, думайте что хотите.

— У Косого, значит. — Смирнов встал. — Ты, Ященков, подумай в камере, а мы на Оленьи поедем. В твоих интересах заговорить всерьез.

…На лодочной базе служил сторожем старый греховодник Косой. Жил здесь же, в комнате при базе.

Ларионов остался у калитки, Казарян перекрыл тропку к замерзшему еще пруду, а Смирнов отправился в гости. Постоял немного на крыльце, осторожно постучал в хлипкую дверь.