Особенно урожайной была кампания по борьбе с космополитизмом. Киплинг, Хаксли, Олдингтон, Дос-Пассос, Хемингуэй, до безобразия плодовитый Эптон Синклер, Андре Жид — это только часть богатства, которым владел теперь Алик. На книжных развалах даже собрание сочинений Уоллеса рижского издания тридцатых годов, на радость Саньке Смирнову, любившему легкое чтиво после тяжелой работы, раскопал. Весьма благодарен был Алику Яша за то, что тот дал ему возможность не отвлекаться от любимого занятия: сидеть и подремывать в ожидании самообслуживающихся клиентов.

Яша дремал и царствовал, а Роза работала, как лошадь, и кормила многочисленное семейство. Считала чеки для продавцов из соседних магазинов, отмывала и сдавала неотмываемые бутылки, дежурила при чужих ребятах. Хотя и своих деток было немало — Лешка, Мишка, Элеонора и приехавшая из Херсона племянница Соня. Роза подметала также окрестности — была дворником при домоуправлении.

Мужики со страшной силой стучали костяшками, нимало не смущаясь, что за стеной спали, а Роза сидела на кровати и считала бесконечные чеки.

— Шолом-Алейхем, евреи! — рявкнул от дверей Смирнов.

Мужики, не отрываясь от серьезного дела, рассеянно поприветствовали вошедшего, а Роза обрадовалась искренно:

— Санечка, голодный, наверное? Я тебе сейчас макароны по-флотски разогрею. Хорошие макароны, ребята очень хвалили.

— Да не стоит, Роза, возиться, — фальшиво отказался от обеда Александр и сел рядом с ней на кровать.

— А что возиться, что возиться? Керогаз горит, я им чайник кипячу. Подождут с чаем, а ты голодный, голодный, ничего не говори, по глазам вижу — голодный! — Она выскочила в коридор, к керогазу, и скоро вернулась.