— Что тут смешного? Я определенно самый храбрый и достойный из сынов моей матери…

— Помоги нам, господи, — содрогнулся Хайде. — Держу пари, ты у нее один!

— Теперь один, — сказал Малыш.

— А остальные где? — вызывающе спросил Порта. — Погибли или что?

— Расскажу. Старший, недоумок, добровольно явился в гестапо — добровольно, подумать только! Безмозглый дурак — на Штадтхаузенбрюке, восемь, — отбарабанил Малыш, словно адрес навсегда запечатлелся в его памяти. — Его хотели о чем-то допросить — не помню толком, в чем там было дело. Что-то в связи с писанием лозунгов на стенах — он был на это мастер. Словом, в один прекрасный день он ушел, и больше мы его не видели. А второй — черт… — Малыш с презрением покачал головой. — Знаете, что он выкинул?

Мы все с удивлением заверили его, что не знаем. Малыш раздраженно махнул рукой.

— Поступил добровольцем в треклятый военно-морской флот. Погиб на подлодке.

— Что случилось с ним? — спросил я.

Малыш плюнул. Герои, очевидно, не пользовались у него уважением.

— Пошел на дно вместе с ней в начале сорокового. Нам пришла открытка от адмирала Деница. Красивая. Там говорилось: «Der Furer dankt Ihnen»

Зная Малыша, мы могли бы, но не хотели портить его рассказ.

— Мать вытерла ею задницу. Пошла как-то в сортир, обнаружила, что там нет бумаги, и крикнула, чтобы я принес какую-то помягче. Ну, я не нашел ни газеты, ничего, поэтому взял адмиральскую открытку и сунул ей в дверную щель. Потом она честила адмирала всеми словами. Открытка оказалась жесткой и шершавой. Жесткой и чертовски шершавой.

Мы одобрительно захохотали, Малыш громче всех.

— И теперь у матери остался только ты? — спросил я, когда смех прекратился.

— Да, — горделиво ответил Малыш. — Одиннадцать погибли, один уцелел. Кое-кого схватило гестапо. Трое утонули в море. Двое младших заживо сгорели при налете английской авиации.