Легионер поджал губы. Несколько секунд он задумчиво смотрел вслед удалявшемуся Хуну, потом повернулся к Малышу. Оба не сказали ни слова. Но Легионер опустил вниз большой палец, и Малыш кивнул. Все еще держа колбасу в руке, он встал и широким шагом целеустремленно пошел за обер-фельдфебелем. Плащ его раздувался сзади, и он походил на идущий аэростат.

— Эй, ты! — окликнул Малыш. — Ты расплескал наш шнапс!

При первом окрике «Эй, ты!» Хун продолжал идти — очевидно, ему не могло придти в голову, что кто-то ниже чином посмеет так обращаться к обер-фельдфебелю. Но, услышав слово «шнапс», видимо, понял, что Малыш обвиняет его. И неторопливо, с удивлением обернулся. При виде Малыша челюсть его отвисла, глаза остекленели.

— Что это с тобой? — зарычал он. — Тебя никто не учил, как обращаться к старшим по званию?

— Кончай, кончай, — раздраженно ответил Малыш. — Я знаю всю эту чушь. Но хочу поговорить с тобой о другом.

На щеках Хуна медленно проступили красные пятна.

— Ты что, совсем спятил? Хочешь, чтобы я посадил тебя под арест? Если нет, советую думать, черт возьми, что говоришь. И впредь постарайся помнить, что сказано об этом в ГДВ

— Я знаю, что сказано в ГДВ, — невозмутимо ответил Малыш. — Но уже сказал, что хочу поговорить о другом. Потом можно вернуться к этой теме, если она так тебя интересует. А сейчас я хочу поговорить о шнапсе, который ты расплескал.

Хун сделал медленный, глубокий вдох, до самого дна легких. А потом выдохнул с протяжным присвистом. За семь лет армейской службы он явно не сталкивался ни с чем подобным. Мы знали, что он только что прибыл из лагеря для штрафников в Хойберге. Если б там кто-то посмел обратиться к нему как Малыш, он застрелил бы его на месте. По тому, как он хватался за кобуру, я понял, что у него есть желание застрелить Малыша. Но при стольких свидетелях ему это вряд ли сошло бы с рук. Мы все подались вперед, пристально наблюдая.