Малыш не сдавал позиций, колбаса была по-прежнему нелепо зажата в его громадной Лапище.

— Ты расплескал наш шнапс, — упрямо повторил он. — Думаю, по крайней мере, мог бы извиниться.

Хун открыл рот. Несколько секунд он оставался открытым. Потом его кадык задвигался вверх-вниз, и обер-фельдфебель сомкнул челюсти, не сказав ни слова. Сцена была нелепой. Если б он даже привлек Малыша к военно-полевому суду, там почти наверняка не поверили бы ни единому слову его обвинения. Однако делать что-то было необходимо. Обер-фельдфебель не мог допустить, чтобы безмозглый олух, штабс-ефрейтор, оскорблял его и остался безнаказанным.

Малыш ткнул колбасой Хуна в грудь.

— Взгляни на это так, — предложил он. — Мы уже несколько дней носим с собой эту брагу. Она была с нами повсюду. И не пропало ни капли, пока ты не задел кастрюлю своими сапожищами. И даже не подумал извиниться! — Он покачал головой. — Не представляю, чем ты недоволен. По-моему, это нам нужно быть недовольными, не тебе. Мы сидим себе, никому не мешаем, гоним свой шнапс…

Хун отбил руку с колбасой в сторону и шагнул к Малышу, сжав рукоятку пистолета.

— Ладно, хватит! Всему есть предел! Я человек терпеливый, но больше выносить этого не могу. Как твоя фамилия? Раз набиваешься на неприятности, то поверь, я позабочусь, чтобы ты их получил!

Он достал записную книжку с карандашом и выжидающе замер.

Малыш поднял два растопыренных пальца в не оставляющем сомнений жесте.

— Пошел ты! Здесь плевать всем на твои угрозы. Это фронт, понял? А мы уцелевшие. И знаешь, почему уцелели? Умеем позаботиться о себе, вот почему! И я не уверен, что о тебе можно сказать то же самое. Собственно говоря, у меня есть очень странное ощущение, что ты долго здесь не протянешь. Чтобы уцелеть здесь, нужно шевелить мозгами, а ты, по-моему, на это не способен…