– Отец, пожалуйста, можно с вами поговорить? Он почувствовал, что его кто-то дергает за полу рясы, и оглянулся. Перед ним стояла маленькая девочка, лет десяти или, может, двенадцати. Она смотрела на него большими темными глазами и часто моргала.
– Что? – спросил он.
– Отец, я согрешила.
– Да?
2
София с чувством живописала Шади Мансуру свою историю. Случилось это пятнадцать лет назад и, конечно, ей следовало раньше обо всем рассказать. Она поправила рукой наушники и попросила:
– Заткнись, помолчи минутку, пожалуйста.
– Ты говоришь, что священник исповедовал тебя на улице, то есть в парке прямо под открытым небом?
Софии надо было следить за тем, что происходит в студии номер два, которая на самом деле представляла собой небольшой огороженный чуланчик со стеклянной передней стенкой и находилась в углу той студии, где сидела она сама. Из-за Шади ей трудно было сконцентрироваться на словах диктора; слишком уж активно он себя вел: то и дело хихикал, крутился в разные стороны на вращающемся кресле и похлопывал его по подлокотникам – впрочем, ей сейчас и не требовалось особо напрягаться. Она видела, как Юсуф сидит перед микрофоном и делает свое дело – дневной выпуск новостей. После него начиналась ее двухчасовая музыкальная программа.
Шади спросил:
– Ну, так что случилось-то? Он исповедовал тебя?
– Он пытался отговорить меня, сказал, что в церкви сейчас большая свадьба и кабинкой не воспользоваться.
– Ты не могла прийти попозже?
– Нет, я была ужасно расстроена, я нуждалась в покаянии прямо тогда и на том самом месте. И сказала ему, что в экстремальных случаях кабинки не нужны.
– Что, в самом деле? – Шади не был силен в церковных правилах.
– Да, в экстремальных случаях не нужны. В экстремальных случаях это уже не важно.
София помнила, что тот же аргумент она привела и священнику. Он неуверенно покачал головой и спросил, так ли ей это необходимо, потому что не знал, как Церковь к этому отнесется.