Она продолжала:

– Я шла за ним через весь парк, пока не уломала его. Мы сели на скамейку, и тут я не выдержала и расплакалась. Я заметила, что все время, пока я говорила, он непрерывно делал пальцем какой-то знак...

И София покрутила пальцем в воздухе:

– Знаешь, наверное...

– "Быстрее-быстрее?"

– Да, или "смывайся". По-моему, я больше ни у кого этого знака не встречала, пока не стала работать с Юсуфом.

И она снова, уже медленнее, нарисовала в воздухе нечто похожее на изящно вытянутую букву О.

Шади следил за ее длинным тонким пальцем и за четко очерченным овалом ее ногтя цвета кофе.

– Ну, значит, священник очень спешил?

– Не знаю. Но он меня достал, и я его ударила.

– Ты ударила священника?

– Мне не понравилось, как он ко мне отнесся. Думаю, я ничего ему не сломала, мне было всего двенадцать лет.

Шади громко расхохотался, лицо его покрылось складками и покраснело, проявив на виске лунный кратер переплетенных шрамов, след израильской дымовой гранаты, полученный восемь лет назад. Тогда он чуть не погиб. Только это место на его лице и оставалось бледным.

Шади происходил из мусульманской семьи, рос в Вифлееме, а потому к священникам питал смешанные чувства. Он посещал ту же монастырскую школу, что и София, и уже отучился два семестра в Вифлеемском университете, который курировал орден католических учителей – братьев де ля Салье, когда с ним и произошел инцидент с дымовой гранатой. После выхода из больницы он перевелся в Американский университет, и несколько лет они с Софией не виделись. Она получила стипендию на изучение истории в Сорбонне, а он, на деньги, выплаченные ООП

– Шади, но я ведь уже рассказывала тебе про этого священника, – сказала София.

– Да нет же, честно. Я бы запомнил. Вообще-то Шади должен был сейчас работать.