– Ну, так и что? Он еще ребенок, да только мне-то какая разница? Хотя вообще-то это не с ним ты прожил последние десять лет, не с ним делил хорошее и плохое. Да что это я, в самом деле? Все, хватит. Я-то думал, мы с тобой как братья. – И Тони грубовато пожал плечами.

У него это выходило как-то по особенному. Он двигал своими широкими плечами и одновременно старался подчеркнуть смысл сказанного всею тяжестью огромных рук, энергично взмахивая ими.

– Но что бы ты ни говорил, твой шурин все-таки какой-то подозрительный.

– Да ладно тебе, Тони. Еще не хватало нам ссориться из-за цвета его волос или блестящего кушака.

– Дело не только в одежде, он ведь еще и красится.

Дэвид тяжело вздохнул. Только он объяснил Тони суть нового романтизма, как тот опять за свое. Оба они прекрасно понимали, на что обижался Тони, и речь здесь шла, конечно, не о подростковой моде. Три года назад, когда Тони женился, он именно Дэвида попросил быть свидетелем, несмотря на то, что у Дэвида в тот момент как раз наклевывалась какая-то сделка. Но одно цеплялось за другое, и в результате он опоздал на церемонию на целые три недели. Тони ждал, что ему ответят взаимностью, а не получив особого приглашения, нарочито напустил на себя надутый вид. Дэвиду не оставалось ничего другого, как постараться отвлечь Тони от скорбных мыслей. Он поднял с травы свой цилиндр и какое-то время старательно пристраивал его на голове, словно единственной его заботой было подобрать нужный наклон. Потом произнес:

– А знаешь, кто больше всех любит наряжаться?

– Что? – Тони окинул его тяжелым взглядом, выжидая, пока он опять затянется косяком. – О ком это ты?

– Слушай, если только ты не ханжа. – Косяк оставался у Дэвида во рту, а самого его уже душил смех. Он глубоко затянулся, удерживая дым в легких, затем выдохнул. – Ладно, скажу. Попы.

– Ну, я-то не ханжа. – Тони улыбнулся. – Я же вырос в Вифлееме и каких только священников не видывал. Могу столько про них порассказать.