— Право, ваша милость, — раздраженно бросил дубильщик — это просто смешно!

— Честное слово, Робине, — сказал мэр, — я не понимаю, что с вами такое. Бедной девушке — и, между прочим, самой трудолюбивой девушке в городе — слегка нездоровится. А вы, вместо того, чтобы посочувствовать и выразить сожаление, говорите, что это смешно! А представьте, что у вас голова раскалывается! Каково бы вам…

— Но это и правда смешно, — гнул своё дубильщик. — Где это слыхано, чтобы у палача было нервное переутомление? Случай просто невероятный. А как вам "плохое самочувствие"? Представьте себе, что приговорённые скажут, что плохо себя чувствуют и у них нет сил присутствовать на собственной казни!

— Ну, допустим, скажут, — ответил мэр. — Мы, осмелюсь сказать, пойдём им навстречу. Казним их в другой день, разве вам это непонятно? Ради всего святого, хватит вам придираться по мелочам! Приговорённые не имеют ничего против отсрочки, я не имею ничего против; всем удобно, и все довольны!

— Вы совершенно правы, господин мэр, — взял слово ещё кто-то из советников. — Вот раньше с казнями было много мороки и беспокойства, а теперь это простейшее дело. А наши горожане — вместо того, чтобы бунтовать, как обычно, ссориться между собой и устраивать потасовки — выстраиваются в очереди, чтобы посмотреть на казнь, занимаясь этим всё утро, ну словно ягнята в мае. Вот тогда у эшафота начинается настоящее веселье! Шутки, остроты, словесные перепалки! И при этом ни единого бранного слова! Даже моя дочурка — она каждое утро идёт через рыночную площадь, чтобы добраться до школы, вы же знаете — даже она вчера мне говорит: "Папа, — это она говорит, — папа, они там как будто актёры".

— Вот-вот, — настойчиво продолжал Робине, — я тоже это заметил. Им следовало бы осознавать, что же происходит. Сценки и пантомимы — это одно, а казнь — совсем другое, и люди должны понимать разницу. Когда мой отец был молод, такое времяпрепровождение не считалось хорошим тоном, и я не одобряю эти новомодные представления.