- Ну, дедушка! Скорей, скорей! Дед Тимофей не спеша (он тоже сильно волновался) достал из кармана старой гимнастерки, служившей еще в гражданскую, очки, круглые с проволочными дужками. Не спеша насадил их на нос и принялся тщательно рассматривать конверт. Крутил его, то подносил ближе, то отодвигал, глядя поверх стекол.

- Так, - крякнул дед, - во! Видишь: "Смерть немецким оккупантам!" Он все не решался вскрывать. Потом дернул за уголок и тихонько потянул бумажную стружку вдоль края конверта. Вытянул два тетрадочных листка в клеточку, исписанных мелко-мелко. Кое-где целые строчки были замазаны фиолетовыми чернилами. Вовка и Сева не спускали глаз с этих страничек. А дед первым делом начал искать конец письма. Одна страничка. Другая. Вот, вот. Тут пореже написано. "За меня не волнуйтесь. Жив. Здоров. Бьем фашистскую нечисть. Крепко-крепко вас целую..." Дальше дед читать не стал. Дальше шли сплошные поцелуи и приветы. Он начал теперь снова искать начало. Вовка ерзал и нукал. Руки у деда дрожали, даже было заметно, а глаза ничего не видели их застилало и застилало. Дед вспомнил свою дочку и зятя - Севкиных родителей. От них уже два месяца ни строчки.

- Ну, дедушка, ну! Дед очнулся, нашел начало и начал бодро: "Дорогие мои, любимые, Анечка и Вовик! - Дед крякнул и продолжал: - Наконец выдалась минутка свободная, пока чинят нашу машину..." дальше все было заштриховано чернилом.

- Видишь, - показал дед, - тут цензура повычеркала, чтобы не писали чего не надо, а то вдруг письмо к немцам попадет - нельзя. "... пишу вам, родные мои, весточку. У нас морозы страшные. Деревья трещат. А мы радуемся. Эта погода не для фрица. Пусть знает русскую зиму. Я рад, что вы там хорошо устроились, что у вас теплая изба и дров много. Анечка..." Дед крякнул и почесал в затылке. Потом снял очки.