Людмила думала, что я пишу от первого лица по той причине, что пишу о себе, но это не так. Я, как и прежде, пишу от первого лица, но эту книгу я пишу о ней. К сожалению, мне довелось познакомиться с Людмилой, когда она уже была морально опустошена, когда ее лицо уже ничего не могло выражать, кроме душевной боли, а в ее глазах уже не было ни горения, ни бунта. И все же я благодарна ей за то, что она нашла в себе силы довериться мне, потому что к тому моменту, как мы стали общаться, у нее уже ни на что не осталось сил. А еще она разрешила не менять в этом романе ее имя.

Сидя в кафе за столиком напротив Людмилы, я всматривалась в ее лицо и видела перед собой лицо обреченного и несчастного человека. Она пыталась найти причины, почему она так несчастна и одинока, и приводила самые различные. Например, говорила она, такое с ней произошло, потому что она женщина, а это значит, что с самого рождения она уже обречена на заведомую несправедливость, так как она родилась в неблагополучной, по ее словам, стране, которая перевернулась вверх дном и где уважение к женщине — понятие неустойчивое, а слово «долг» уже давно потеряло свой смысл.

Она призналась мне в том, что она уже давно не ощущала вкуса жизни, что она вышла замуж за человека, который когда-то ее жестоко предал, но она попыталась его простить. Простить она все же смогла, а вот забыть про предательство у нее не получилось, и она вступила в семейную жизнь с болью, которая подтачивала ее изнутри. Чем дольше она живет со своим мужем, тем все больше и больше теряет саму себя, потому что уже давно закрывает глаза на его многочисленные измены. Она со слезами на глазах вспоминает то время, когда была по-своему счастлива, вольнолюбива, интересна сама себе и тем, кто был рядом. Она уже привыкла к той мысли, что больше не принадлежит себе, что она стала слишком покорной и теперь ею движет безграничное подчинение. Она рассказала мне о том, как она одинока: близкие далеко, муж — чужой человек, а впереди пустота.