Попробовав было возразить и остановленный на полуслове, Галкин с каждым словом Табунщикова глядел все веселее, больше не перебивал, и в его лице была заметна живая игра мускулов.

Крепильщики, которые были в нарядной, смотрели на Галкина с досадой, словно хотели сказать: "Сам нарвался, парень".

- Ну ничего, - ощущая их поддержку, добродушно вымолвил Табунщиков. - С кем не бывает... Ничего, Галкин.

- Так я, значит, завтра отгуляю? - спросил Галкин. - Вот Юрасов, он подтвердит.

- Завтра выйдешь в первую! - рассердившись, сказал Табунщиков. Никакой Юрасов мне не нужен. И без фокусов!

- Да вот Юрасов, - повторил Галкин. - Володя, ну скажи...

Бригадир пожал плечами и произнес с заискивающей и одновременно пренебрежительной интонацией, как обычно бывает, когда разговаривают со вздорным человеком, от которого не знаешь, чего можно ждать:

- Ну чего сказать, Иваныч? Что у тебя есть отгул? Так это же Юрий Васильевич знает. Вот людей сейчас не хватает, не надо права качать...

- Тю, балаболка! - сказал Галкин. - Тебе только речи и произносить...

- Повторять не буду. Не выйдешь - пеняй на себя. - И Табунщиков закончил наряд.

Крепильщики шли к людскому стволу по асфальтовой дорожке, оглядываясь по сторонам, словно запоминали окружающее. От газона веяло запахом теплой мокрой травы. Впереди на дорожке скакал воробей, поглядывал на шахтеров быстрым оценивающим взглядом. Они курили, каждый шел сам по себе. Галкин говорил:

- Теперь у вас глаза раскроются! Я своего добьюсь, пусть накажет!

- Раз не дает - значит, нельзя, - возразил Юрасов. - Потом сам жалеть будешь, что довел человека...

- Слышали, как он кричал? Юрасов побоялся сказать, и вы молчали. Галкин улыбался. Улыбка была торжественная, суровая и какая-то сумасшедшая. - Но так даже лучше...