"Двадцать ступеней в лестнице, - подумал дед, - это точно: считал, когда поднимался... Три... Четыре... двенадцать... семнадцать... Как же так? Почему семнадцать?

Я же хорошо помню - было двадцать! Ах да, это в той лестнице, у Писти, двадцать ступеней. Зимой я сгребал снег с крыши ее дома, оттого и запомнилась лестница".

...Исидор стоял посредине двора и улыбался.

- Смажьте ему ладони керосином, видите, руки в крови! - сказал кто-то.

- Ну, брат, молодец ты, ей-богу! - обнял деда Вано.

- Исидор, может, воды тебе холодной?

- Что вода! Несите ему вина!

- Закури, Исидор! Табак у меня знатный.

- Где Писти? - спросил вдруг дед.

- Какая Писти, Исидор? - переспросила бабушка, которая все это время стояла рядом и платком утирала струившийся по лицу пот.

- Писти Шарашидзе. Какая же еще? - удивленно взглянул на бабушку дед.

Писти привели.

- Писти, сколько ступеней в твоей лестнице? - спросил дед.

- Тронулся, несчастный! - ахнула Писти и схватилась за голову.

И вдруг... Лицо у деда перекосилось, сморщилось, губы скривились, подбородок задрожал, весь он задергался и словно подкошенный рухнул на землю. Долго валялся дед, воя, рыча и корчась в страшных конвульсиях, и долго оплакивала мужа убитая горем его красавица жена - бабушка Мина.

Потом дед успокоился, затих, а когда встал, люди отшатнулись: половина его лица скособочилась, оттянулась к левому уху да так и застыла.

С тех пор к деду навсегда пристало прозвище Рыло.

- Ты чего строишь рожу, словно Рыло-Исидор?

- Отстань, а то как дам nq морде, сделаю из тебя Рыло-Исидора!