День этот был для Гариба, может, самым счастливым в жизни. Сусанбер пришла с утра пораньше; убрала старую мельницу, как невесту: стены были уже побелены, окна и дверь покрашены, она все вымыла, подмела земляной пол, табуретку принесла, цветок в горшочке поставила... Точь-в-точь как у покойного дяди Машдислама, кошма на полу, самовар... Гариб даже нарочно не провел электричества, а добыл старую керосиновую лампу и повесил ее на толстый, бог знает с каких пор торчавший в стене гвоздь. Он пил чай, а дядя Мирали сидел на табуретке и попыхивал трубкой. Крутился мельничный жернов... И у Гариба перед глазами на кошме, кроме самовара, сахарницы и двух стаканов, лежал четырехугольный кусочек солнца размером в оконный проем; солнце лежало на полу старой мельницы, чистое и очень свежее...

Ячменную муку дядя Мирали в тот же вечер ссыпал в мешочек и понес домой, чтобы, смочив, скормить ее курам. На следующий день Гариб впервые за все это время пошел в деревню - самолично известить односельчан, что мельница уже на ходу.

В чайхане сидели все те же, что всегда. Несколько человек, как обычно, - у доски с нардами. Поскольку Гариб не был тут целую неделю, то с каждым поздоровался за руку. Потом подошел к самовару, окинул всех взглядом и торжественно объявил:

- Мельница на ходу! Можете завозить зерно.

Смех грохнул так дружно, что у Гариба глаза на лоб полезли.

- Чего это вы гогочете?.. - растерянно пробормотал он.

- Говоришь, зерно везти?.. Ты в каком веке живешь-то, парень?

В смятении Гариб бросил взгляд на Гариба. Потом на Кулу-Песмиса: неужели смеются? Гариб не смеялся, а Кулу заливался вовсю.

- Эй, Песмис! Когда это ты, сукин сын, смеяться выучился?!