Минут через двадцать рота подошла к тем самым белым хатам и остановилась. Это оказалось небольшое село, одной частью сожженное, другой частью разбитое бомбами и снарядами. В уцелевших хатах расположился какой-то штаб.

Полесьев скомандовал «стой», приказал всем находиться около этого штаба, а сам направился в хату, крикнув часовому, стоявшему на крыльце, чтобы тот доложил о его прибытии своему командиру. Через минуту часовой вернулся, приглашая Полесьева войти.

А меньше чем через час Егорьев, направившийся по приказанию ротного вместе с четвертым взводом лейтенанта Пастухова, уже сидел в блиндаже командира подразделения, занимающего здесь оборону и на смену которого прибыл взвод Пастухова. Командир этого подразделения старший лейтенант, здоровенный детина с медалью «За отвагу» на груди, в высоких, до колен, немецких офицерских сапогах, услышав от Пастухова, что его взвод прибыл им на замену, обрадовался неслыханно.

— Ну, лейтенанты, — говорил он, обращаясь к Пастухову с Егорьевым, — наконец-то. А мы уж заждались. Черт знает сколько тут сидим, вшей кормим, и все без замены, все без замены! Что за наваждение. Участок у нас хоть и тихий, но немцы все же постреливают.

— Я бы хотел ознакомиться с занимаемыми вами позициями, — прервал красноречие старшего лейтенанта Пастухов.

— Пожалуйста, — пожал плечами старший лейтенант и добавил доверительным тоном: — Только не надо так категорично, лейтенант. Ты где — на фронте, я где — на фронте, так чего ж нам с тобой по-официальному разговаривать.

— Тем не менее я хочу увидеть, где должен расположиться мой взвод, — настоял на своем Пастухов.

Старший лейтенант, хмыкнув, посмотрел на Пастухова, как бы говоря взглядом: «Мне что, тебе воевать-то», и, распахнув ногой дверь блиндажа, закричал: