А тем временем эшелон подходил к Дону. Егорьев чувствовал, что они все ближе и ближе продвигаются к фронту. Навстречу чаще попадались поезда с ранеными, на полустанках, где они останавливались иногда минут на пять, становилось раз от разу больше беженцев с тюками, чемоданами, сидевших со своей поклажей в ожидании пассажирских составов. Нередко виднелись и разбитые станции, а то и попросту груды обломков и пепелища по обеим сторонам железнодорожного полотна — этот район уже был в зоне досягаемости действий немецкой полевой авиации.

Странное чувство овладевало Егорьевым: глядя на картину охватившей левобережье Дона суматохи, он не мог понять, куда и зачем бегут эти люди, толпами штурмующие шедшие на восток поезда, выпрашивающие продукты на станциях у солдат из воинских эшелонов. Хоть и давно не слушал уже лейтенант сводок информбюро, но был твердо уверен, что никаких наступательных действий немцы предпринять не могут. Не могут, потому что понесли невосполнимые потери, стратегическая инициатива теперь прочно в наших руках, и Егорьев твердо знал — изгнание захватчиков уже началось. И потому, видя все это, лейтенант был в высшей степени удивлен.

— Послушайте, Кутейкин, — спросил как-то Егорьев старшину. — Откуда взялось столько народу?

— Беженцы, — неохотно отвечал старшина. — Не от хорошей жизни бегут. Да и к тому же кто хочет, чтобы опять, как в сорок первом, к немцам в лапы попасть.

— С чего вы взяли? — возразил ему Егорьев. — Сейчас не сорок первый год. Мы контролируем обстановку, наши армии…

— Лейтенант, — вдруг резко обернувшись к Егорьеву, сказал Кутейкин. — Я видел это уже одни раз, и простите меня за прямоту, вы не на политзанятии. Надо мыслить реально. Там, куда мы едем, я был, с самого начала был. И знаю, что такое их фланговые удары, и окружения, и вообще… — Кутейкин махнул рукой. — Ладно, оставим эту тему.