- Ты что, и верно, решил Кате письма писать?

- А что?

- Да ничего... Может, и правильно решил. Правда, у нее с Витькой любовь была, но его тоже, как и тебя, в сороковом в армию забрали. Не решился я про него спросить, жив ли? Он, кажись, на западе служил. Может, она на фронт-то запросилась, когда на Витьку похоронка или что без вести пропал пришла? Надо было, конечно, спросить, но побоялся, а она сама - ни слова.- Мачихин помолчал немного, задумавшись, а потом продолжил:- Наверно, так оно и вышло... Эх, война распроклятая! Обезлюдит после нее Россия, особливо деревня. В пехоте-то все мужичок больше, а ее-то, родимую, и косит...- Он вздохнул горестно.- А ты пиши, конечно. Сам знаешь, как на фронте любое письмишко за счастье почитаешь.

- Буду писать.

- И вот что я тебе еще, сержант, скажу. Может, ты по молодости лет этого и не поймешь, но поимей в виду. К бабе надо относиться не только как к бабе, но и по-человечески. Вот и пиши по-хорошему, по-сурьёзному, а не всякие там шуточки-прибауточки. Как к другу фронтовому надо. Понял?

- Любишь ты, Мачихин, учить всех,- усмехнулся сержант.

- А что делать, раз вы глупые все,- на полном серьезе ответил тот, на что сержант опять усмехнулся.

- Может, ты и умнее, но здесь не нрав. Девчонкам надо про любовь писать, это уж я знаю.

- Опять ты, сержант, за свое. Какая любовь, война же.

- Ну и что? Девчонки и на войне о любви мечтают. Думаешь, твоей Кате интересны будут "сурьезные", как ты говоришь, письма? Нет. А вот напишу я, что понравилась она мне с первой встречи, что думаю о ней все время, вот это ей-то и будет приятно. Ты, Мачихин, забыл свои двадцать лет...

Мачихин посмотрел на сержанта, задумался, а потом, с неохотой признав правоту его, хмуро пробурчал:

- Ладно, валяй про любовь. Только по-хорошему. Понял?

Сержант не ответил, донеслось до их слуха знакомое жужжание, и оба, подняв головы, поглядели в небо: там высоко, серебристо поблескивала "рама", словно бы неподвижно висевшая в воздухе.