- Вот-вот. Им только дай волю. Разлетятся в разные стороны, голубчики. И не вспомнят даже, что мать есть.

До школы было недалеко. Обычно Элик пробегал это расстояние по утрам минут за десять. Теперь же, воспользовавшись более удобным способом передвижения, он пришел, то есть прилетел, в школу раньше, чем раздался звонок.

От нечего делать он облетел здание школы на уровне второго этажа, но, как назло, во дворе почти никого из ребят не было, а учителя, входившие в здание, и привратник у дверей уже давно отучились задирать головы к небу. Да и чего они там не видели? Зарплату дают тут, на земле, а небо...

Элик не стал их окликать, да и как окликнешь? "Посмотрите, Марья Федоровна, я тут?" Глупо. Еще товарищей, - пожалуй, а учителей... Ни к чему. Могут не так понять.

Элик пролетал мимо окон учительской и директорского кабинета, когда что-то в кабинете директора привлекло его внимание. Он подлетел очень близко к окну, уперся в стекло носом и увидел, как директор Гаджи Гасанович обнимал молоденькую лаборантку Любовь Григорьевну, или попросту Любу, как многие звали ее в школе, недавно принятую к ним в кабинет физики. Люба вяло сопротивлялась, Гаджи Гасанович что-то говорил ей на ухо, хотя, кроме них, в кабинете никого не было, кто мог бы его услышать; в конце концов он стал тянуть лаборантку к обитому белой материей дивану, над которым строго уставился как раз на распоясавшегося директора портрет Макаренко в огромной раме. Тут Люба засопротивлялась энергичнее, а Гаджи Гасанович, бросая сердитый взгляд на стенные часы, заметил в окне лицо Элика, страшно перепугался и от растерянности вдруг выхватил из вазы на столе букет и швырнул в стекло, в котором все еще красовался расплющенный кончик носа мальчика. Элик поспешно отлетел, заметив, однако, как шмякнулись цветы о стекло и посыпались на подоконник, а портрет Макаренко все так же безразлично-строгим взглядом проводил его полет. Элик поспешно приземлился за школой и вошел в свой класс вместе с начавшим звенеть звонком.