Алкею, Мелите, вдове Ефросине и самому невинному Пруденцию, который неможет жить долго без перелома в душе его, если не произойдет отвлечения егомыслей куда-нибудь вдаль от всего, что слилось для него в одном сладостномзвуке твоего имени. О госпожа! Или ты в самом деле дитя, несмотря надовольно долгие годы замужества с Алкеем, или же ты самая большая и искуснаяпритворщица в свете!.. Разве не видишь ты, как он глядит на тебя, так, чтовсякому видно, что он постоянно весь полон тобою…

— Я этого не вижу.

— Ты не видишь, но вижу я, и видит мать его, вдова Ефросина, у которойон спит, положив голову ей на колени, а уста его в тихом бреду произносятшепотом сладчайшее слово: «Мелита»… Вдова Ефросина тоже ведь женщина, иона не может не догадаться, что это значит… Я думаю, что если бы твой муж,засыпая у тебя на коленях, стал тихо шептать имя посторонней женщины, тохотя бы это имя значило не более, чем имя Маремы, — ты бы догадалась, чтогосподин мой зовет меня не для таких услуг, которые я обязана исполнить емувсе при твоем лицезренье.

— Право, я никогда об этом не думаю.

— Верю! И зачем бы ты стала думать, когда твое сердце нимало неуязвлено страстью…

— Что ты хочешь сказать? — перебила Мелита, — или, по-твоему, я нелюблю своего мужа?

— Нет; ты любишь Алкея, как мужа, и на мужнину долю этого чувствадовольно; но Алкей ведь недаром имеет такие глаза, которые могут сразу вразные стороны видеть… Зачем он тебе рассказал про стыдливость этогоюноши, который пламенеет к тебе первою страстью?.. О, я не была при том, каквы об этом говорили, но я будто слышу вкрадчивый тон Алкеева голоса; я знаюнаверно, как он с шуткой мешал яд своих подозрений…

— Алкей это все рассказал мне в самом деле смеясь.

— И ты приняла его смех за веселость!.. Ты верила ему, что он шутит?!

— Почему же не верить?

— О, это забавно! Однако это сохранило тебя от большей опасности; но