— Это тебя должно занимать!

— Почему?

— Неужели ты не понимаешь?

— Не понимаю, и откровенно скажу, это мне совсем неприятно… Для чегомне знать эти вести о том, как себя держит Пруденций? Для чего все выстараетесь сделать мне все это известным?

— Кто же все, госпожа?

— Например, вдова Ефросина.

— Ага! это понятно. А еще кто, госпожа, говорил с тобой об образе жизнистыдливого сына Гифаса?

— Представь, мне говорил это муж мой Алкей.

— Сам Алкей?

— Да.

— Он тоже имеет причины.

— Он мне их не сказал.

— И это понятно.

— А мне ничто не понятно, — отвечала Мелита и тотчас же добавила сдоброй улыбкой: — а если Мармэ известно более, чем ее госпоже, то этопотому, что тут, верно, есть что-нибудь, что касается больше Мармэ, чемМелиты.

— О, совсем наоборот, — так же с улыбкой отвечала Марема, — не я, а ты,моя госпожа, живешь в целомудренном сердце невинного Пруденция.

— Что говоришь ты!.. Опомнись, что ты сказала, Марема!

— Я сказала только то, что для меня очевидно и что как раз так и есть,как я сказала. И поверь мне, госпожа, что это не мне одной кажется так.

— Кто же еще смеет так думать?

— Смеет!.. Ты смешно говоришь: для чего тут особая смелость? Всякий,даже против желания, должен подумать о том, что перед ним является с такойже очевидностью, как страстная влюбленность в тебя невинного Пруденция.

— Ты клевещешь разом на всех нас, Мармэ, и я бы хотела, чтобы тывыпустила это из своей головы и никогда более к подобному разговору невозвращалась.

— Запретить говорить мне ты можешь, и я буду тебе повиноваться, но«выпустить из головы»… Нет, ты требуешь невозможного дела!.. И притом,если я буду молчать, я не открою тебе всего, что угрожает…

— Кому?

— Кому? Странный вопрос! Всем, кто тебе дорог: