— Опасного много на свете: может быть, что и сожаленье ведет нас кдурному; но я не боюсь этого.

— Что же, ты разве зачарована? Теперь улыбнулась Мелита и ответила:

— Да!

— Какие же чары тебя защищают?

— Я христианка… я неспособна к обманам и знаю, что нет и не можетбыть счастья во лжи.

— Конечно, конечно!.. Ну, а если бы боги Аида призвали к себе моегогосподина…

— Что ты опять говоришь мне, Мармэ! В каком ты бесстыдном теперьнастроении!

— Нет, ты скажи: в каком настроении ты чувствовала бы себя, оставшисьсвободною, молодою вдовою… когда нежная страсть такого красавца юноши, какПруденций, не казалась бы тебе тем, чем кажется нынче? Ах, я уверена, что выс ним скоро пришли бы сжечь жертву ваших сердец у алтаря Гименея.

— Никогда!

— Почему, моя госпожа?

— Во-первых, потому, что я христианка.

— Я очень плохо понимаю различия в верах! Для меня все религии сходны водном: все мешают любить столько, сколько б хотелось!

Но эти слова привели Мелиту в такое сильное расстройство, что она сталаеще больше укорять Мармэ за вольности в ее рассуждениях.

— Ты говоришь мне про приязнь, которую ты ко мне будто чувствуешь, —сказала Мелита, — а высказываешь такие мысли, которые пристали бы развековарной смутьянке, желающей сбить замужнюю женщину с пути ее долга. Ноэтого, я надеюсь, со мной никогда не случится: от этого меня сохранит именното святое учение, в постижении которого я стараюсь найти смысл жизни. Неулыбайся, Мармэ. Христианское учение открывает человеку, в чем смысл жизни,и научает его управлять своими страстями. Ты не раз говорила мне, что яоблегчила тебе твою долю тем, что обращаюсь с тобою не как с рабыней, а какс равной мне женщиной; а ведь это произошло оттого, что наш учитель велелнам в каждом человеке видеть нашего брата, и потому мне отрадно и сладконазывать тебя моею «сестрою» и устроить тебе покой и довольство. Но дальшесогласие наше идти не может, потому что ты почитаешь себя вправе брать ужизни все, что только возможно схватить, а я рассуждаю иначе.