— О, конечно, схватить все, что можно! — перебила Мармэ. — Для чегоупускать свое счастие?

— Счастие!.. Это неясное слово, Марема. Кто может сказать: в чемсчастье?.. Для тебя это, быть может, достиженье того, что тебе сейчаснравится, а для… другой…

— Ты хочешь сказать, для христианки?

— Может быть, да. Для нее лучшая радость — вовсе не в том, чтобывырвать у жизни сейчас все, что возможно, а в том, чтобы идти в тишине ктому, что может создать общую радость.

Мармэ засмеялась и, отмахиваясь ладонями, молвила:

— Эге-ге! Это все старые песни! Ты оттого так рассуждаешь, что тыслишком спокойно любишь мужа и не имеешь от него детей. Когда бы Алкей былспособен внушить тебе более жаркие чувства или бы ты имела детей, то поверь,что ты бы на все посмотрела иначе и стала желать своего, а не общегосчастья.

И Мармэ живо рассказала Мелите: как живительно действует счастье бытьлюбимым тем, кого любишь, и как естественно заботиться о своих детях. Онапредставила эту заботу такой жаркой, с которою совсем невозможно сравнитьровного участия всеобщей любви безразлично ко всем людям целого мира. НоМелита стояла на своем н снова ей возразила, что сна не имеет нужды вособенных чувствах к людям, родным ей только по крови, и что для нее гораздожелательнее иметь благоволение ко всем людям, как это внушено в учении,сделавшем ее христианкою. Тогда Мармэ пожала с улыбкой своими смуглымиплечами и сказала:

— Спор наш, я вижу, ни к чему не приведет. Оставим все это времени, атеперь покуда помни лишь то, что я тебе сообщала; муж твой ревнует тебя ксыну вдовы Ефросины, и ты должна это знать и отстранить с пути своего все,что может усилить тревогу.