— Ты, однако, иссушила сердце моего ребенка.

— Боже! — отвечала Мелита, — неужто ты, Ефросина, склонна верить, чтомне доставило бы удовольствие путать смысл твоего сына!

— Я не верю ничьим словам, но я сама вижу его терзания и сама за неготерзаюсь.

— Но что я могу сделать для того, чтобы не было этих терзаний?

Ефросина покачала головою и, наморщив лоб, проговорила:

— Да; я знаю, ты ничего не можешь сделать в его пользу, но… но явсе-таки страдаю, Мелита, и мне тяжело тебя видеть.

С этим вдова Ефросина ушла, а Мелита возвратилась к себе,раздосадованная на роковое стечение обстоятельств, и не находила в себеникакой вины: она не увлекала Пруденция в сети своей красоты. Она проверялатакже свои собственные чувства к юноше и вполне убедилась, что Пруденций несоставляет для нее никакой исключительности, — что он ей мил и жалок неболее, как многие другие, для которых она готова бы сделать всякую посильнуюуслугу и радостью которых могла бы радоваться. Но ни для кого в свете нехочет она нарушить верности мужу. Нельзя же этим служить для утешения вдовыЕфросины!

И при таких рассуждениях Мелите постоянно представлялось, что в жизни,— чтобы прожить так, как должно, — надо иметь со многими людьми нелады иборьбу, а при таком положении нет ни покоя, ни счастия. Стоит ли вводитьсебя в такую борьбу для того, чтобы захватить чего-нибудь приятного немножкопобольше, чем есть у других. Все это ведь на очень короткое время быстроминующей жизни. Нет, это не стоит. Без сравнения лучше жить, борясь с собою,— надо себя исправлять, освобождая себя от таких страстей, которые влекут кразладу с милосердием и человеколюбием… Мелита стала вспоминать одну изподруг своего детства, белокурую Эрминию, которая была всех изящнее икрасивее среди сверстниц, а выбрала себе самую суровую долю: она такнастроила свой дух дошедшим до них «галилейским учением», что заботы о своемличном счастии показались ей совсем не достойными никакого труда, и онаотказалась от замужества и пошла служить больным в одной общине в Лиде