Фуга затягивает патио в свой ритм,

Который вдруг нарушается шлепаньем тела

на мрамор

И последующим ударом башки.

Это Бретт так вторгается в величие храма,

Вырубаясь из мгновения, где, словно божки,

"Виртуозы Сараево" в мусульманстве,

в христианстве, в еврействе

Продолжают выпиливать, выдувать и выстукивать то,

Что нам Бах преподнес как церковное действо

Для отвлечения мыслей от миллионных лотто.

Завизжала в ужасе оранжевощекая Линда,

К телефону промчался животворный индус,

Англичанин склонился над телом, бородатый

и длинный,

Стал массировать сердце и щупать пульс.

Виртуозы играли, пальцы не корчились.

В публике иные посапывали в мечтах о лотто,

Знатоки барокко иные поморщивались:

С этими обмороками получается что-то не то.

Тащим тело в тугих, облегающих джинсах.

Будто рыба влачится мускулистая длань.

Будто мы рыбаки с берегов палестинских

Тащим к варварам в лагерь свежую дань.

Вот по мраморным плитам и сама словно мрамор

Подъезжает карета, полумесяц и крест,

Отражаясь в отражении музыкального храма,

Предлагает пострадавшему медицинский арест.

Что случилось, вдруг встал в искореженной мине

Бретт, отличник, красавец, пловец, скалолаз.

Ничего, ничего, просто Зевса мизинец

Невзначай вам влепил шелобан между глаз.

Он, качаясь, стоит, в изумлении пялится,

Будто видит весь мир в опрокинутом сне,

Будто хочет спросить у Зевесова пальца:

Почему сей удар предназначен был именно мне?

Вот такая случилась история среди льющейся фуги

Под аркадами и башнями Рагузы за год

до славянской резни.

Все всегда возвращается восвояси, на круги,

Средь лиловых цветов и холстин пресвятой белизны.

В "Бельвью", не предвидя войны,