Уже не улыбаясь, Джоун повернулась к Паркеру:

– Паркер, я не должна была этого делать. – Она полезла в сумочку.

«О нет, – подумал он, – она приготовила мне рождественский подарок, а у меня для нее ничего нет». Но тут он увидел у нее в руке пачку бумаг.

– В понедельник их мог бы доставить и судебный курьер.

– Но я хотела поговорить с тобой, пока ты не успел наломать дров.

Документ был озаглавлен «Ходатайство об изменении порядка опеки». Удар ниже пояса.

– Джоун, – в отчаянии начал он, – ты не…

– Я хочу их, Паркер, и я их получу. Давай обойдемся без ненужной борьбы. Мы можем все продумать.

– Нет, – прошептал он.

– Четыре дня с тобой, пятницы и выходные – со мной. Возможно, и понедельники – в зависимости от наших с Ричардом планов. У тебя будет больше времени на самого себя.

– Однозначно, нет.

– Они мои дети… – начала Джоун.

– Технически.

Паркер имел исключительное право опеки на четыре года.

– Паркер, жизнь у меня теперь наладилась. Со мной все в порядке, – заметила она рассудительным тоном. – Я снова устроилась на работу. Я замужем.

За окружным чиновником, который, согласно «Вашингтон пост», в прошлом году чудом избежал суда по обвинению во взятках. С этим самым Ричардом Джоун спала последний год семейной жизни с Паркером.

Стараясь, чтобы, не дай бог, не услышали дети, Паркер яростно прошептал:

– Ты чужая для Робби и Стефи с того самого дня, как они появились на свет. – Он потряс документами. – Ты хоть немного о них подумала? О том, как это на них отразится?

– Им нужна мать.

Нет, подумал Паркер. Это Джоун нужны новые игрушки. Несколько лет назад ее занимали лошади. Потом призеры-веймаранеры – немецкие охотничьи собаки. Антиквариат. Дома во все более и более престижных районах.

– Чего ради тебе приспичило?

– Мне нужна семья.