С 15 лет похоть, позывы плоти мучили ЛJвочку. Гимназистом он начал посещать дома терпимости, каждый раз презирал себя после таких визитов, но скоро опять поддавался искушению. На Кавказе он не жил аскетом, как Оленин в "Казаках". Старый казак Епишка, в повести Ерошка, поставлял ему местных женщин, от одной из них он заразился дурной болезнью. Пришлось ехать в Тифлис, и в дневнике он жалуется на дорогое и мучительное лечение ртутью...

Во всех его дневниках проглядывает самообожание. Люди для него существовали постольку, поскольку они касались его. А женщины! Она поймала себя на том, что запоем, словно пьяница, переписывала его дневники, и пьянство ее состоит в ревнивом волнении от тех мест, где речь идет о женщинах. Еще в дневниках ее поразило, что, наряду с описаниями разврата, ЛJвочка каждый день искал случая сделать доброе дело. Так и нынче. Пойдет гулять на шоссе, и то лошадь направит пьяному, то поможет запрячь, то воз поднять. Прямо случая ищет сделать доброе дело.

Но, мысль в ней кричала и билась, как подраненная птица, он добр ко всем, кроме нее. Он только тогда добр, когда проявление доброты легко и похвально, когда оно ему ничего не стоит. В начале 84-го года она в отчаянии обнаружила, что опять беременна -- в двенадцатый раз. Сменяющиеся беременности были для неJ не только тяжелы, но и унизительны. Она больше не ощущала себя женщиной, она думала, что ее роль больше походила на роль породистой кобылы или сосуда, принимающего семя хозяина, чтобы произвести ему потомство. ЛJвочка, как и большинство его друзей, как тот же Страхов, придерживался мнения, что единственное назначение женщины состоит в рождении и воспитании детей. Ему была невозможна, нравственно отвратительна мысль, что у женщины могут быть интересы и потребности. Их интимная близость все больше тяготила ее, оставляла пустоту. В молодости она любила его больше сердцем.