Спокойное движение тарантаса по мягкой грунтовой дороге со въезда вМосковские ворота губернского города вдруг заменилось несноснымподкидыванием экипажа по широко разошедшимся, неровным плитам безобразнейшеймостовой и разбудило разом всех трех женщин. На дворе был одиннадцатый часутра.

— Город? — спросила, проворно вскочив, Лиза Бахарева.

— Город, матушка, город, — отвечала старуха.

— Город! Женни, город, приехали, — щебетала Лизавета Егоровна, толкаяуже проснувшуюся Гловацкую.

— Слышу, Лиза, или, лучше сказать, чувствую, — отвечала та, охая отполучаемых толчков, но все-таки еще придерживаясь подушки.

— Тоже мостовою зовется, — заметила Лиза.

— И, матушка, все лучше болота, что у нас-то в городе, — проговориланяня.

— Да у нас, няня, разве город?

— А что ж у нас такое, красавица?

— Черт знает что!

— Ну, ты уж хоть у тетеньки-то этого своего черного-то не поминай!Приучили тебя экую гадость вспоминать!

Девушки засмеялись, и Гловацкая, вставши, стала приводить себя впорядок.

Между тем тарантас, прыгая по каменным волнам губернской мостовой,проехал Московскую улицу, Курскую, Кромскую площадь, затем Стрелецкуюслободу, снова покатился по мягкому выгону и через полверсты от Курскойзаставы остановился у стен девичьего монастыря.

Монастырь стоял за городом на совершенно ровном, как скатерть, зеленомвыгоне. Он был обнесен со всех сторон красною кирпичною стеною, на которойпо углам были выстроены четыре такие же красные кирпичные башенки.