Кругом никакого жилища. Только в одной стороне две ветряные мельницылениво махали своими безобразными крыльями. Ничего живописного не было вположении этого подгородного монастыря: как-то потерянно смотрел он своимикрасными башенками, на которые не было сделано даже и всходов. Ничего-таки,ровно ничего в нем не было располагающего ни к мечте, ни к самоуглублению.Это не то, что пустынная обитель, где есть ряд келий, темный проход, часовняу святых ворот с чудотворною иконою и возле ключ воды студеной, — это былоскучное, сухое место.

В двух стенах монастыря были сделаны ворота, из которых одни былипостоянно заперты, а у других стояла часовенка. В этой часовенке всегдасидела монашка, вязавшая чулок и звонившая колокольчиком, приделанным ккошельку на длинной ручке, когда мимо часовенки брел какой-нибудь прохожий.Возле часовни, в самых темных воротах, постоянно сидел на скамеечкесемидесятилетний солдат, у которого еще, впрочем, осталось во рту три зуба.

Он тоже обыкновенно вязал шерстяной чулок, взапуски с монашкой,сидевшей в часовне. Каждый вечер они мерялись, кто больше навязал, и илимонашка говорила: «Я, Арефьич, сегодня больше твоего свезла», или Арефьичобъявлял: «Сегодня я, мать, больше тебя свез».

Завидя подъезжавший тарантас, Арефьич вскинул своими старческимиглазами, и опять в его руках запрыгали чулочные прутья; но когда лошадиныеголовы дерзостно просунулись в самые ворота, старик громко спросил:

— Кого надо?

— Своих, своих, — отвечал, не обращая большого внимания на этотоклик, Никитушка.

— Кого своих? — переспросил Арефьич и, отбросив на скамейку чулок,схватил за повод левую пристяжную.

Монашка из часовни выскочила и, позванивая колокольчиком, с недоумениемсмотрела на происходившую сцену. Из экипажа послышался веселый хохот.

— Что ты! леший! аль тебя высадило? — кричал с козел Никитушка наостановившегося в решительной позе привратника.