Поезд промчался, а он поспешил к выброшенному и, подбежав, увидел молодого парня, из спины и груди которого торчало восемь ножей, да не просто ножевые раны, а восемь ножей, ощетинясь рукоятками, торчали из тела бедняги. Может, убившие его сделали это намеренно, желая тем самым что-то подчеркнуть. Парень истекал кровью, надо было помочь. Он вытащил один за другим все ножи из тела, перевязал раны, как мог и потащил к домику бесчувственного парня. Но дотащить не удалось, тот скончался у него на руках. Вдруг за минуту до смерти умирающий отыскал его помутневшим взглядом, в котором навсегда угасали искры сознания, и невнятно пробормотал: Передай, они едут, беги... - не смог закончить, помер.

Он уведомил власти, приехали, забрали тело, а ножи он оставил себе. Они и сейчас у него - восемь уже изрядно источенных ножей финок. Сначала его таскали туда сюда, к следователю и прочее, потом оставили в покое и забыли о нем вовсе. Вот ночью он опять видел этот сон: вылетающее из мчащегося поезда тело, пронзенного с разных сторон восемью ножами. Утром он проснулся и сказал:

- Я снова видел сон.

Потом он умылся, оделся и не спеша вышел встречать семичасовой, которого давно уже не было. Он потоптался в предутренней темноте в снегу и опять вошел в домик, взял пустой мешок, небольшие санки, притворил дверь, и, подперев ее бревном, пошел по рельсам в утреннюю мглу. Ему предстояло пройти одиннадцать километров до ближайшего поселка. Дорога не утомляла его, он был ходок, и легко дышалось на морозном утреннем воздухе. Он шел быстро, поглядывал на небо, на ближайший лесок, откуда рубил дрова, на занесенные - снегом шпалы, на поблескивающие то тут, то там из-под снега рельсы, запущенные, заброшенные, нелепые без привычных поездов, а их уже нет вот уже ...